Знаменитый писатель Константин Паустовский какое-то время жил в Абхазии и писал о ней, очарованный красотами и шокированный нравами. А ещё звал жену из голодной Одессы, горячо признаваясь в любви.
Комната в цветах
Как писал Константин Георгиевич, ему «не давала покоя муза дальних странствий», и он из Одессы приехал в Сухуми. «Я решил сойти на берег, чего бы это ни стоило. И не только сойти на берег, но и остаться здесь. Мне казалось, что если я сойду, то сбудутся мечты моего детства. Мечты о том, чтобы… прикоснуться к ворсистым стволам… пальм, к изумрудной коре бамбука». Сбылась его мечта, — несмотря на карантинный запрет, он высадился в Сухумском порту.
Помимо газетных очерков об Абхазии и упоминаний в литературных произведениях, от сухумского периода жизни Паустовского осталась его романтическая переписка с женой. «Когда я сошел на берег, где одуряюще пахнет мимозой и чайными деревьями (здесь уже цветут азалии, розы, цикламены, фиалки) и из десятков духанов и лавчонок — фруктами и вином, я едва сдержал слезы от острой тоски, оттого что здесь нет тебя…» — писал Константин Паустовский жене Екатерине Загорской 11 февраля 1922 года.
Писатель прибыл в Абхазию на пароходе из голодной Одессы. Поселился на Сухумской горе и устроился на работу в контору «Абхазкооперации» вести деловую переписку. Это здание на проспекте Леона сохранилось, сейчас в нем расположены Шахматный клуб и Союз журналистов Абхазии. По сравнению с Одессой жизнь в Сухуми оказалась гораздо лучше.
«Я уже начал работать в Союзе кооперативов Абхазии (кооператив, попасть в который мечтают все). Паек выдают такой, что денег на жизнь не нужно… Несмотря на то, что я работаю всего два дня, я уже получил, не считая пайковых обедов, пуд чудесного древесного угля, 3 фунта масла, 6 фунтов сахару, 25 фунтов керосина и каждый день по 3 фунта белого хлеба. В паек входит еще рис, табак, спички, кофе (настоящее мокко), мясо, вино, топливо и ряд других продуктов», — делился подробностями нового быта писатель.
Абхазцы казались Паустовскому загадочными: «Большей частью это были люди сухощавые и клокочущие, как орлы. Они почти не слезали с седел. Кони, такие же сухощавые, как люди, несли их, перебирая тонкими ногами. Почти у всех абхазцев были профили, достойные, чтобы их отлить из бронзы».
Молодой писатель жил на небольшой даче, принадлежавшей Каролине Георгиевне Герман, у подножья Сухумской горы, где «в белом горном доме с низкими потолками — тонкая тишина. Синим льдом сверкают, как только что расколотый сахар, тяжелые горы. Золотым дождем цветет за оконцами пряная мимоза, и воспаленное солнце ложится в тусклое, задымленное море. Горный дом уже стар, и в широких щелях полов потрескивают по вечерам сердитые скорпионы… Этот дом утопал в зарослях высоких и душистых азалий, а позади темнела стена лакированной бамбуковой рощи».
Он зовет жену в Сухуми, его письма превращаются в лирические поэмы в прозе: «В саду около комнаты растут громадные кактусы, бананы и мандарины. За окнами — море (здесь необычайные закаты) и синие громады гор. Поют арбы и по улицам ходят страшные, но безобидные, как дети, абхазцы в бурках, с головами, повязанными черными башлыками… Здесь море густое, душистое, всюду веет какой-то древностью, по вечерам виден анатолийский берег. Нравы здесь патриархальные, когда здороваются, касаются правой рукой земли… К твоему приезду уберу комнату цветами. Без тебя я мертвый человек, мне трудно даже говорить, я больше молчу и все думаю, думаю. И иногда бывает так страшно, — может быть, ты больна, зябнешь, голодаешь…»
Кровная месть
В доме на Сухумской горе писатель стал свидетелем кровной мести, которую впоследствии описал в повести «Бросок на юг».
Рядом с квартирой, которую снимал писатель, стоял заколоченный дом. Квартирная хозяйка рассказала Паустовскому, что в 1900 году в городе враждовали два рода. Они истребляли друг друга, пока от каждой фамилии не осталось по одному мужчине. Один из них, хозяин этого дома, спасаясь от смерти, бежал в Турцию.
После этого рассказа Константин Георгиевич написал, как он сам говорил «горячую» статью против кровной мести. Редактор ее отклонил, заявив: «Невозможно так неожиданно отнимать у людей их привычки. Надо действовать дипломатично». Статья не была опубликована, судьба ее неизвестна, рукопись не сохранилась.
Вскоре история заколоченного дома продолжилась. Вечером писатель вернулся домой и увидел, что дверь этого дома открыта, а в окнах горят огни. У калитки Константина Георгиевича встретила квартирная хозяйка. «Он вернулся сегодня днем из Турции, — сказала она. — Скорее бегите в милицию и скажите там, что он вернулся. Его фамилия Чачба». Писатель со всех ног бросился в город, рассказал все милиционерам, те поскакали на лошадях к дому, но не успели. Когда стражи правопорядка оказались на месте, хозяин дома лежал на пороге с простреленной грудью, над ним рыдала жена — кровник добрался до беглеца быстрее милиции.
Старый дом на Сухумской горе не сохранился. «За домом мадемуазель Жалю — последним домом в городе на горе Чернявского — стояли заросли высоких и душистых азалий. В этих зарослях прятались шакалы», — это описание из повести Паустовского «Бросок на юг». В списке объектов историко-культурного наследия, подготовленном минкультуры и опубликованном на сайте президента Абхазии, этот дом можно найти в графе №39. Привязки к местности в описании нет, но есть указание, что рядом с фундаментом сохранилась часть средневековой стены, предположительно руин храма. Согласно справке Минкульта, это должен быть дом №47 по улице Папаскир. Дом №39 на улице Папаскир последний. За ним – разрушенный дом, а потом – новостройка. Нумерация не сохранилась, где искать следы крепостной стены, которая бы могла быть ориентиром, неизвестно. Крайний дом явно не столетней давности, а гораздо моложе, разрушен во время грузино-абхазской войны. Дальше дороги нет, нумерация теряется, идет подъем уже на вершину горы, — все ориентиры совпадают. Средневековая стена и фундамент дома Паустовского были или в заброшенном дворе, или в том, где новостройка. Под стройку все, скорее всего, и сровняли с землей. Известно, что в конце семидесятых или в начале восьмидесятых годов тут были ученые и зафиксировали, что дом Паустовского разобран на бревна. Остался фундамент, и была еще эта средневековая стена. После этого здесь, видимо, ученых не было…
К слову, с литературой в Абхазии связаны многие адреса. Это и Сухумский маяк, послуживший Владимиру Маяковскому источником вдохновения для стихотворения «Эта книжечка моя про моря и про маяк»; санаторий «Абхазия» в Новом Афоне, в котором когда-то останавливался Чехов; дом детства Фазиля Искандера и сухумская школа №3, в которой Фазиль учился; гостиница «Рица», в которой снимал номер Горький; здание на набережной Махаджиров, 62 в Сухуми, где в 1922 году в бывшей гостинице «Россия» останавливался Сергей Есенин; ресторан «Гагрипш» в Гаграх, где в разное время обедал чуть ли не весь цвет русской литературы от Бунина и Алексея Толстого до Твардовского и Симонова, и в котором снимался фильм «Зимний вечер в Гаграх».
«Тоска такая, что временами хочется бежать»
В ожидании приезда жены Паустовский путешествовал по Абхазии, ездил с Исааком Бабелем в Новый Афон, поднимался к озеру Амткел и продолжал писать письма жене. «Я все не могу забыть туманный день в такой милой теперь Одессе, когда ты провожала меня и долго махала шарфом», — из письма от 19 февраля 1922 года.
Писатель начинает тяготиться жизнью в Сухуми. Он хотел снять более просторную квартиру и обосноваться здесь надолго, но его замучило одиночество. В Сухуми у писателя не было друзей и знакомых. Друг Бабель уехал в Грузию, где работал журналистом. Культурная жизнь в Сухуми была неразнообразна, заняться, кроме работы, Константину Георгиевичу было нечем. Отдавая должное красотам Абхазии, он писал вместе с тем, что Сухуми — «громадная абхазская деревня, без книг, без газет, совершенно отрезанная от всего мира… И об Одессе я вспоминаю как о громадном культурном центре. Тоска такая, что временами хочется бежать от этих влажных гор, от льющих в последние дни дождей и грязи». Но вскоре приезжает жена, и они сами пытаются разнообразить культурный досуг города. Екатерина Загорская вместе с подругой задумали поставить детскую оперу «Красная шапочка». 21 июля 1922 года состоялась премьера костюмированной детской оперы с балетом на музыку Цезаря Кюи. Реакция публики на это представление нам не известна. Константин Паустовский написал на нее рецензию. Она упоминается в письмах, но сама газета исследователями не найдена.
Вскоре Паустовский с супругой покинул Абхазию. Прожил он здесь недолго, но остались очерки, дающие представление о жизни края в 1920-х годах, автобиографическая повесть «Бросок на юг» и романтические строки из переписки, где описание абхазской природы переплетается с признаниями в любви к жене.
Источник: Sputnik