Искать заначки я начала только через месяц.
Первое время меня больше тревожила кухня. Я отмыла в ней всё, что можно было отмыть. Купила жесткие мочалки, мягкие мочалки, умные тряпочки из микрофибры, специальное средство для плиточных швов. Все поверхности стали гладкими и незнакомыми. Кухонные шкафчики казались какими-то ненастоящими, больше похожими на кукольный домик. Неужели они и были такими, когда их привезли из магазина? Неужто я бы такое купила, где вообще был мой мозг?
С другой стороны, я вышла замуж за человека, который спрятал за съемной потолочной панелью бутылку рома, полез за ней, упал, ударился виском об угол стола и получил осложненное сотрясение мозга. Что уж тут говорить о шкафчиках.
С того дня прошел месяц, лучше Вите не становилось. Я к нему ездила дважды в неделю, и жидкое питание возила, и мазь от пролежней, и эти огромные пакеты с памперсами. Врач вроде бы сказал, что памперсы не нужны, но как-то не уверенно. По лицам медсестер я поняла – лучше привезти.
В палату я зашла только один раз, самый первый. Витя лежал на сером белье посередине широкой кровати. Лицо было бритое и бледное, щеки все куда-то ушли. И когда только успели, это ж два дня после падения только прошло. Но нет, щек не было, ни одной. Вообще, лицо у него стало совсем незнакомое, почти как те кухонные шкафчики. Как будто все с него смылось, весь этот внешний слой. Как будто его тоже вернули к магазинным настройкам.
Я с ним тогда поздоровалась, хотя это и казалось идиотизмом. Он спал, на мой приход никак не отреагировал. Я села на стул, что делать, было непонятно, очень хотелось проверить мессенджеры и почту, но я держалась. По бокам кто-то плакал, кто-то тихонько смотрел видео на телефоне. Палата была интенсивная, но не отдельная, на четыре койки. Родственники приходили ко всем. Я посидела тогда минут пять, поехала домой. И больше в палату не заходила.
Дочки ездили к нему, и по одной, и вместе, возвращались заплаканные. Иногда и сумки захватывали с собой, но не каждый раз. Они же в основном ездили после учебы, а туда нельзя с памперсами. Так что сумки чаще возила я.
Насчет его состояния я звонила по телефону, девушка-диспетчер отвечала всегда одно и то же: «Состояние стабильное, динамика положительная». Я вежливо прощалась и клала трубку. Врач тоже говорил, что операция прошла успешно, что Вите в целом повезло, мозг почти не задет, и все могло быть много хуже. В общем, все было хорошо, кроме того, что он никак не поправлялся. Приходил в сознание, но ненадолго, больше спал. Ел очень плохо. Дочек иногда узнавал, иногда путал. Старшую все время спрашивал, как дела в школе, хотя она была на четвертом курсе.
Так что через две недели я перестала даже звонить, перепоручила это дочкам. «Ты что, совсем не любишь папу?» – спрашивали они, тревожно заглядывая мне в глаза. Особенно младшая изводилась. Она тогда только начала встречаться со своим Сережей, все время писала стихи и вообще немного помешалась на любви. Считала, что все вокруг только о любви и думают.
Я сказала, что люблю, конечно. Ну а что еще я могла сказать?
Вообще-то мы собирались развестись. Давно собирались, уже почти два года. Но как-то не могли собраться окончательно, то у младшей экзамены, не хотелось ее волновать. Этой весной вопрос снова встал ребром, но все-таки решили подождать до осени. К осени младшая как раз поступит и уедет. Старшая тоже уже от нас съехала. Могли бы, наконец, развестись в тишине и покое.
Поэтому я так и рассердилась на весь этот детский сад с ромом в потолке. Зачем прятать, пил бы так, я все равно не стала бы с ним ссориться. Уже не было на это сил. А так остался бы с целой головой, и развелись бы спокойно, и мне не пришлось бы ездить с сумками в больницу.
На сам ром я тоже рассердилась.
Не сразу, конечно, рассердилась. Сначала я испугалась. Прихожу с работы, никто не открывает, как всегда, лезу за ключом, потом прохожу на кухню воды попить, а там Витя лежит в черно-красной луже. Это ж я потом уже поняла про ром. В первое мгновение я просто заорала. Очень громко заорала, соседи даже полицию вызвали, она приехала одновременно со «Скорой».
Но потом я рассердилась. Надо же – ром! Нашелся тут храбрый пират, гроза всех семи морей. На праздники он никогда ром не покупал, в гостях тоже его не пил. А вот в потолке, оказывается, хранил для особых случаев. Видно, думал, что где-то там под окнами его ждет пиратский фрегат. И вот только мы разведемся, как он умчится на этом фрегате навстречу приключениям и юным мулаткам.
У меня самой планов насчет юных мулаток не было. Но некоторые другие планы были. Например, хотелось поехать в отпуск в санаторий осенью. Одной, и чтобы ходить по аллеям, книги читать, на горы любоваться.
Ну, а получилось так, как получилось. Вместо отпуска и фрегата – палата интенсивной терапии. Юных мулаток, готовых вместо меня ездить с сумками в больницу, тоже вокруг не наблюдалось.
***
Когда я вымыла кухню по третьему кругу, дочери забеспокоились. Вечером старшая позвонила и сказала, что мне надо к психологу. Что у меня, наверное, травма, и лучше ее проработать сейчас, пока не усугубилось.
А я в эту психологию не очень верю. И особенно не верю в проработки. Для меня это ковыряние гангрены. Или даже хуже. Как если гангрена была, ногу ампутировали, и ты уже почти готов начать новую жизнь без ноги. Но тут приходит улыбчивый врач и говорит, что надо бы проработать, почему гангрена случилась. Подумайте, что вы хотите сказать своей гангрене. Или представьте, а что гангрена сказала бы вам.
В общем, я не хотела идти к психологу. Даже позвала на помощь младшую дочку. Подумала, что она, романтичная натура, наверное, против такого. Она же за живые чувства, а не за то, чтобы их раскладывать по полочкам. Если тебе плохо – ну поплачь, ну напиши стих, но зачем идти к психологу? Но младшая опустила глазки, помялась и робко сказала, что да, к психологу, наверное, надо.
Вдвоем они меня как-то убедили.
***
Психолог оказалась милой худенькой девочкой, очень похожей на школьную подружку моей старшей. И эта милая девочка сходу предложила мне вспомнить, что я чувствовала в тот вечер, когда нашла Витю. Я сразу сказала, что вспоминать не хочу. Почему? Да потому что мне только на прошлой неделе перестали сниться кошмары, вот почему.
«Хорошо, – немного обиженно сказала девочка, – мы вернемся к этому вопросу, когда вы будете готовы. А пока можем проработать ваши отношения с мужем. Они же не были безоблачными?» И мы стали прорабатывать мои отношения с мужем.
Я садилась на стул и обращалась к другому стулу, называя его «Виктор». Потом садилась на другой стул и называла его «Марина».
К стулу «Виктор» у меня, конечно, накопилось много всего. И про бутылку, и про потолок, и про все, что было до. Минут через десять девушка-психолог меня остановила, сказала пересаживаться. Но это я еще даже не на половине была.
Что сказать стулу «Марина», я совсем не знала. «Ну, представьте, на что он мог бы на вас обижаться», – сказала девочка-психолог. В конце концов, я выдавила из себя, что «Виктору», наверное, обидно, что «Марина» не навещает его в больнице. Потом сразу подумала: да не обидно ему, ему пофиг, как всегда, лежит там, паразит, на всем готовом, а мне через полгорода ехать с сумками.
Тут время занятия вышло, девочка поблагодарила меня за хорошую работу. Сказала обязательно прийти на следующей неделе.
За всю эту игру со стульями пришлось отдать кругленькую сумму. Моя старшая осознанная дочка записала меня к хорошему специалисту – рейтинг 4,9. Но на то, чтоб заплатить, ее осознанности уже не хватило. А может, денег не было, не знаю. Она же только устроилась на работу, жила с подружкой в съемной квартире.
Придя от психолога, я и решила поискать все Витины заначки. Прямо вот глобально, по всей квартире. Нашла несколько бутылок в кладовке с инструментами, но там уже без сюрпризов – водка и коньяк. Девять тысяч наличкой было в его ящике с трусами. В шкафу на его половине тоже нашлась бутылка. Я засунула руку в ящик поглубже, нащупала коробку. Красивую коробку, зеленую, в оберточной бумаге. Открыла, а там доверху насыпаны конфеты «Мишка на севере», а на дне две путевки в санаторий – для меня и для него.
А я ведь не говорила ему про санаторий. Дочке младшей говорила один раз, когда спрашивала, как искать гостиницы на сайте путешествий. Ну, а «Мишка на севере» — это еще с университета, с нашего с Витей знакомства, всегда были мои самые любимые конфеты.
Я машинально развернула конфету, съела, потянулась за второй… Я заплакала только на четвертой конфете.
***
Через полчаса я позвонила в больницу. Девушка-диспетчер ответила то же, что и всегда: «Состояние стабильное, динамика положительная». Но как будто бы ее голос был добрее. «Я завтра приеду к нему. Прямо с утра. Можно?» – спросила я. «Можно», – сказала она удивленно.
Спрашивать это было совсем необязательно, пропуск у меня и так был, и уж точно не девушка-диспетчер решала такие вопросы. Но почему-то мне стало немного спокойнее.
Ffairhair, «Бумажный слон» (litclubbs)
