Драма «Учёности плоды» была снята известным актёром Игорем Угольниковым. Исполнительница одной из ролей картины Анастасия Мельникова рассказала про генетическую память, умение прощать и про опасности актёрской профессии.
— У вас в фильме не очень большая роль – жены хранителя музея в Пушкинских горах. Чем вас привлекла эта работа?
— Во-первых, мне обещали, что в телеверсии роль будет больше. Во-вторых, сначала я хотела отказаться. Потому что мне казалось, что я пока не готова переходить на второстепенные роли. Более того, когда я открыла сценарий, там было написано про мою героиню: «жена директора музея, старая толстая женщина». Я прочитала и сказала Игорю Угольникову: «Прости, но нет! Может, я уже немолода, но я не толстая!» (Смеётся.) Но потом меня очень увлекла история. К своему стыду до этой картины я её не знала – о том, что происходило в Пушкинских горах во время войны. И я увлеклась чтением книг, документов об этих удивительных людях – директоре музея Кузьме Афанасьеве и его жене. И меня захватила история, судьба этой женщины, которая настолько обожала своего мужа, что поехала за ним жить в Пушкинские горы и всю свою жизнь отдала тихому служению.
— С другой стороны, директор музея с женой в прямом смысле прислуживают немцам. Вы понимаете их выбор?
— Они живые люди, которым пришлось подчиниться предлагаемым обстоятельствам. Я не могу никого судить, все мы земные грешные люди и не знаем, как сами бы поступили в этой ситуации. Их я понимаю, но сама так не смогла бы. С другой стороны, я иногда говорю что-то, потом проходит 7-10 лет, и я понимаю, что моё ощущение и отношение к той или иной ситуации поменялось. Если бы у меня не было ребёнка, я бы, наверное, лучше умерла, чем осталась с немцами. Но, если бы у меня уже была Маша на руках, я бы делала всё, чтобы её спасти. А для них музей был как их дитя. Это то, чем они жили. Я всегда стараюсь всех понять и простить.
— Получается?
— Не всегда. Бывает, что прощаю, даже когда мне нож в спину вонзили, а забыть не могу. Но я работаю над собой. Или к вопросу о прощении – я попросила добавить моей героине фразы на разных языках, чтобы показать, насколько это был глубокий, образованный человек. И у меня была дикая сложность с немецким. Я его когда-то пыталась учить в школе и не смогла. Видимо, генетическая память работает внутри нас. Потому что я помню глаза бабушки, которая пережила блокаду, знаю боль папы, который половину блокады был в городе… Я могу говорить спокойно на английском, на французском. На немецком не могу, психологический барьер. Учу-учу, а не запоминается ничего. Мне на площадке помогали немецкие актёры, и они не понимали – я всё идеально повторяю на репетиции, но включается мотор, и я не могу сказать ни слова.
— Вы из тех актёров, которые сами дополняют, дорабатывают свою роль.
— Просто я так воспитана и в институте обучена, что к роли нужно готовиться. У меня уже и дочка это качество переняла, за что я её ругаю. Она так усердно готовится, что на площадке у неё уже не остаётся ни моральных, ни физических сил работать. Учу её, что наша профессия состоит в том, чтобы сыграть, а не только прожить. У меня есть спектакль, где я играю героиню, чей отец умирает, и она закрывает ему глаза. 28 лет назад умер мой папа, и я закрывала ему глаза. И если я буду каждый спектакль переживать тот момент, то я от инфаркта умру прямо на сцене. Так нельзя. Но сама себя ловлю, что говорю ребёнку одно, а сама творю другое. Но вот такие мы бешеные – артистки. (Смеётся.)
— Рады, что дочка пошла по вашим стопам? Не отговаривали?
— Я не отговаривала. Она сейчас учится на третьем курсе, но уже параллельно снимается. И я вижу, как у неё горят глаза. Мне самое главное, чтобы она была счастлива. Но у нас с ней была договорённость: если она поймёт, что это не её, она не будет думать: «Ой, я расстрою мамочку, я всё равно буду учиться». Нет, в таком случае она спокойно закрывает сессию и поступает в другой институт. Я ей даю абсолютную свободу.
Мария Позина
Metro