Когда произносят это слово — будьте начеку.
Она требовала. Она ему говорила:
— Я хочу чего-нибудь романтического!.. Как ты меня не понимаешь?..
Он честно пытался. Ни дня без букета. После работы к цветочнице, как часы. Ему хотелось спокойствия, а она всё твердила:
— Нет в тебе духа романтизма!..
В доме можно было открывать цветочную лавку. Лилии, розы, астры, гвоздики. Такой дух, одуреть!
— Я не чувствую, что ты меня любишь, — говорила она.
— Я люблю тебя!.. — повторял он скороговоркой.
Утром, днём, вечером. Среди ночи вскидывался: «Я тебя люблю!» — и проваливался обратно. Ему хотелось спокойствия, а она капризничала:
— Я не чувствую!.. Ты только говоришь, что любишь. Я этого не вижу!..
Он целовал её постоянно. Уходит — целует, приходит — целует. В ванну, в туалет — целует. Как видит, сразу бросается. Она постоянно ходила в его слюнях. Среди ночи он вскидывался, кричал: «Я тебя люблю!..» — целовал и проваливался обратно.
— Тебе не хватает спонтанности!.. — канючила она.
И он отпрашивался с работы, бежал к цветочнице, заказывал столик в ресторане. Свечи, скрипки, перепела в трюфелях… Он экономил на завтраках, обедах и ужинах, чтобы хватило на этих перепелов.
Ему так хотелось спокойствия.
— Удиви меня!.. — топала она ножкой.
И он покупал ей духи, плюшевых мишек и всякую кружевную дребедень.
У него в кармане всегда что-то было. Вскидываясь посреди ночи, он кричал: «Я люблю тебя!» — целовал, кидал на простынь очередную безделушку и проваливался обратно. Сны были липкими. Снились перепела и долги. Утром его мутило. Он мечтал умереть и, наконец, выспаться.
На работе ему мерили пульс и щупали давление. Он был бледен как камбала. А синева под глазами угрожающе чернела.
— Почему ты не кушаешь? — спрашивали его.
— Я не голоден!.. — пряча под подкладку сэкономленную банкноту, отвечал он.
— На тебя жалко смотреть. Всё висит…
— Худоба романтична, — отшучивался и, хрустя коленками, удалялся.
Ему хотелось спокойствия, сна и маслянистых беляшей.
— Я не любима, не желанна!.. Я чувствую себя «НЕ». Абсолютным, тотальным «НЕ»!.. — визжала она, забрызгивая пол осколками тарелок.
У него начались нервно-голодные обмороки.
Помогло чудо. Чудо звали Зураб. Он возник из ниоткуда и был одет в широкую кепку. Романтично сказав: «Я Зураб!..» — он отвёл её за угол.
Кепку Зураб не снимал. Он ничего не снимал, лишь приспускал.
Торговал гвоздиками и по совместительству оказался прекрасным учителем пения. Она даже не подозревала, что у неё такой голос. Под аккомпанемент продавленных пружин, под придирчивыми взорами усатых джигитов с черно-белых фотографий, пляшущих перед глазами, она пела так, что алябьевский соловей издох от зависти. «До» четвёртой октавы брала с такой же лёгкостью, как и всё остальное.
Зураб не дарил цветов. Он торговал ими… Был немногословен, но кипуч. Вскипал мгновенно, и она оплывала свечой от его жара. Скрипок и перепелов не было, зато была огромная кепка, бескрайние поля некошеных волос и мир казался ей совершенным.
Он спас двоих, этот скромный герой с Кавказа.
К ней вернулся румянец. К нему крепкий сон. У неё прорезался голос. У него зарубцевалась язва. Она перестала требовать, потому что стала получать. Он прекратил отдавать и начал прибавлять в весе.
Посуда покоилась на полках. Беляши в желудке. Полноценная семья и никакой романтики!..
Когда произносят это слово — скорее ведите за угол.
Эдуард Резник,
«Секрет»